MУЗЕЙ КИНО: МЕСТО ВСТРЕЧИ ОТМЕНИТЬ НЕЛЬЗЯ
| Место встречи отменить нельзя Культурная политика У здания Союза кинематографистов России на Васильевской был организован пикет в защиту Музея кино, который стоит перед угрозой прекращения своей деятельности в самое ближайшее время, до конца календарного года. «СК такой энтузиаст, что скоро все кино продаст» -- было написано на одном транспаранте, другой стыдил: «Это не Сотбис, музеи не продаются!». Адресат был ясен -- руководство Союза кинематографистов, его президент Никита Михалков и принявший его функции на время творческого отпуска Евгений Герасимов. История вопроса уходит вглубь времен, хотя и новейших. Музей был создан по инициативе Союза кинематографистов СССР и несколько лет оставался его составной частью. Это было осуществление мечты советских киноманов, которые получили наконец свой клуб и возможность смотреть фильмы Луиса Бунюэля, Жан-Люка Годара, Вернера Херцога и прочих кумиров интеллектуального кино, которые в социалистические времена были запрещены по идеологическим мотивам, а в новобуржуазные оказались вытеснены с экранов коммерческой конъюнктурой. За полтора с лишним десятилетия Музей вырастил и образовал новую аудиторию – целое поколение молодых синефилов, студентов и просто юношей и девушек с запросами, которых не удовлетворяет стандартный репертуар кинотеатров от «Властелина колец» до «9 роты». Директор Музея известный эйзенштейновед Наум Клейман, персонально выступавший едва ли не перед каждым просмотром, стал настоящим гуру этой генерации требовательных зрителей. Важную роль играло и то обстоятельство, что цены на билеты в Музее кино на порядок цифр отличались от тех, что практикуются в модных мультиплексах. Таким образом, Музей оказался одной из важнейших в Москве культуртрегерских институций, гарантом присутствия и доступности кинематографической культуры в московском городском пейзаже. Музей приобрел серьезную международную репутацию: он стал местом проведения авторских программ и ретроспектив, куда не опасаясь пиратства отдавали свои фильмы кинематографисты с мировым именем, компании-владельцы и культурные отделы зарубежных посольств в Москве. Музей превратился в Мекку для кинотворцов: так, он стал вторым желанным пунктом посещения (первое – пастернаковские места в Переделкино), который назвал Квентин Тарантино, едва прибыв в Москву. Потом с Музеем произошла история, типичная для эпохи золотой лихорадки и метафорически рассказанная на экране еще Чарли Чаплином. Он, Музей, стал заложником имущественной борьбы, которая под более благовидными слоганами шла между Союзом кинематографистов России и акционерным обществом «Киноцентр». Эта борьба, в которую на разных этапах включались менявшиеся владельцы расположенного в Киноцентре развлекательного комплекса, с точки зрения сюжетной драматургии имела разные повороты – включая даже убийства и оккупацию помещений Киноцентра ОМОНом, а в качестве наиболее безобидных – вырубание света на территории Музея. Одним из судьбоносных моментов во всей этой истории стал переход Музея из статуса подразделения Союза в число государственных учреждений культуры, что на том этапе казалось гарантией некоторой автономии и безопасности. В том, что гарантия не сработала, стало ясно, когда Союз кинематографистов России продал «Киноцентру» свою часть акций, и новые полновластные хозяева здания на вполне законных основаниях потребовали или выселения Музея кино, или аренды того же помещения по недоступным коммерческим ценам. В декабре истекает дедлайн, когда это требование должно быть выполнено. Музей стал и заложником бесконечных преобразований в культурных эшелонах власти. Ликвидация Госкино и включение его бывших структур в состав Минкульта привело к тому, что «маргинальный» случай Музея кино оказался на периферии интересов чиновников. Когда перманентно трясет такие гиганты, как Большой театр, когда решаются судьбы статусных культурных учреждений, а большая киноиндустрия худо-бедно работает, трудно поверить в то, что какой-то Музей кино – «прибежище обкуренных молодых босяков» (именно так выразился один из чиновников) представляет собой национальное достояние. Что дело заслуживает того, чтобы включить пункт о строительстве нового современного Музея в программу развития кинематографии до 2015 года или в целевую программу «Культура России. 2006 – 2010», в рамках которой должно быть отмечено 100-летие возникновения кинопроизводства в России. Вот и получилось, что за Музей кино борются юные босяки на митингах да мировые знаменитости вроде Тарантино, Бертолуччи и каннских лауреатов братьев Дарденнов, которые выступают с протестами, пишут и рассылают письма поддержки. Да еще Международная Федерация кинопрессы – ФИПРЕССИ. Да Герхардт Шредер, который по просьбе немецких интеллектуалов поднимал вопрос о московском Музее на встрече с Владимиром Путиным. Разумеется, никто не против, все – исключительно и только за. Но никто из власть имущих не намерен и шевельнуть пальцем, чтобы реально сдвинуть с места проблему. В результате Москва, которая гордится, что может легко заткнуть за пояс Париж по количеству казино, ночных клубов и посоревноваться по ресторанам, оказывается единственным мегаполисом Европы, лишенным того, что называют синематечным кинотеатром. Сокровища, которые хранятся в Госфильмофонде в Белых Столбах, остаются недоступны публике ввиду традиционной закрытости этого учреждения. Есть, правда, «Иллюзион», но он имеет только один зал, ориентирован большей частью на развлекательные фильмы для старшего поколения и к тому же ему тоже грозит перспектива имущественно-ценового конфликта. Нет больше ни кинотеатра повторного фильма, ни Дома Ханжонкова, где показывали отечественное кино. Музей кино вывозит свои фонды (которые и раньше ему негде было демонстрировать) на «Мосфильм», где для хранения и работы с ними нет необходимых условий. Конечно, все равно спасибо «Мосфильму», дающему Музею приют, как и Госкино за обещанный пару раз в неделю кинозал, и другим культурным заведениям и центрам современного искусства, готовым дать изгнанникам временную площадку. Но проблемы строительства современного музея это не решает. Такого, о котором говорит сегодня весь Париж, имея в виду открытие нового великолепного кинокомплекса Синематеки. Помню свое впечатление уже более чем годичной давности. В тот самый вечер, когда происходил очередной митинг в защиту Дома кино, Наум Клейман был вовсе не на митинге: мы вдвоем были в это же самое время модераторами дискуссии «О грамматике времени» с Александром Клюге. Один из отцов нового немецкого кино всерьез предлагал изменить финал "Анны Карениной", со знанием деталей и сути говорил о Чернобыле и Александре Лебеде, о судьбе Крыма и о постановке Вагнера в Ленинграде первого дня войны. Напрасно я боялся, что он не найдет достойных собеседников, способных ответить на этот интеллектуальный вызов. Аудитория Музея кино – одна из немногих в Москве, способных к публичному философствованию. Люди из публики смело вступали в словесную дуэль с Александром Клюге и Борисом Гройсом, и возникало ощущение игры в интеллектуальный пинг-понг: каждая фраза буквально отскакивала и летела в собеседника. Для них не было и языковых барьеров. Например, они могли обсуждать тайный смысл немецких понятий вокруг слова «нейбен», рифмующегося с нашим «небом». Возникали чисто философские абстрактные образы – «место в непосредственной близости к месту» или бытийные «нейбен-эффекты». Потерять эту публику, эту аудиторию – настоящая беда. Музей кино – не экспонаты, не залы, даже не фильмы, это – прежде всего люди. |
« Назад