Мангейм -- фестиваль бескопромиссных открытий
|
Именно так -- "фестивалем бескопромиссных открытий" -- без ложной скромности именует себя Мангейм. Для этого у него есть основания -- или, если точнее, были.
И в наши дни здесь пытаются собрать фильмы "особые, уникальные, новые для всех". Как ни странно, это иногда удается. Благодаря усилиям директора Михаэля Кетца и его команды, фестиваль за последние несколько лет вышел из полосы упадка. Он проходит теперь не только в Мангейме, но и в соседнем Хайдельберге, причем Кетц успешно использует в интересах дела борьбу городских амбиций и разницу в атмосфере, которая мгновенно ощущается, когда выходишь из курсирующего туда-сюда фестивального шатла. Университетский Хайдельберг -- с его романтическим германским пейзажем и вольными студенческими нравами -- дышит культурными реминисценциями: это идеальное место для сборищ киноманов. А вот заново отстроенный после войны Мангейм выглядит как нескончаемый, безумно скучный торговый центр и испытывает комплекс культурной неполноценности. Ощущение унылой упорядоченности (здесь нет улиц, только квадраты - от А1 до U6) развеивают лишь живописные сходки местных панков, темпераментные турки-иммигранты и несколько городских сумасшедших. Тем более город гордится благородной традицией своего фестиваля. Когда Кетц, находившийся на отборе фильмов в Тунисе, получил телеграмму о том, что власти Мангейма испытывают трудности с финансированием, он срочно примчался в Хайдельберг и предложил соседней мэрии взять осиротевшую культурную инициативу под свое крыло. В Мангейме тут же всполошились, и вот - результат: у фестиваля теперь двое опекунов. Два симпатичных разнополых мэра раздают призы и ведут церемонию закрытия, как пара заправских голливудских профи -- в ярких вспышках "оскаровских" прожекторов. Но что и как здесь теперь награждают? Сверхзадача -- поддержка независимого кино, а проблема в том, что, собственно, под этим понимать. Термин Independents, зародившийся в Америке и некогда означавший альтернативу Голливуду, давно потерял свой смысл и романтический ореол. Но он сохранился в виде метафоры, способной вместить любое содержание. В Мангейме не без оснований решили, что самым великим из Independents был Райнер Вернер Фассбиндер - мастер экстремального кино больших страстей, полного одновременно восторга и пренебрежения классическими жанрами. Не анти-Голливуд, а пост-Голливуд, где "пост" не сводится к "после". Поэтому самым почетным в Мангейме считается приз памяти Фассбиндера. Характерно, что за этот приз чаще всего борются теперь китайские, корейские, индийские фильмы или, в карйнем случае, американские. Но -- не европейские. Миф о том, что арт-кино в Европе чему-то противостоит и с кем-то борется, давно опровергнут. "Независимый" европейский кинематограф, словно пазл, складывается из престижных стереотипов, демонстрирует стилевой конформизм и хороший тон "пастиша", принятый в приличном обществе. Вчера по невежеству это называли постмодернизмом, что, кстати, легло в основу теоретической подготовки новой генерации российских режиссеров. Сегодня очевидно, что постмодернизм в разжиженном, обесформленном варианте -- такая же скользкая материя, как авторское, или независимое, или так называемое арт-кино. А ближайшее будущее -- за фильмами, полными витальной энергии и физической конкретности, совершенно не заботящимися о том, чтобы "влиться в струю" и выглядеть запрограммированными шедеврами. Опять -- как во времена Фассбиндера -- растет в цене художественный радикализм, нередко идущий рука об руку с политическим. Экстремальность страстей вновь приходит на смену ироническим жанровым саморефлексиям, культурным стереотипам и заигрываньям с публикой. Одним из самых интересных открытий Мангейма стал за последние голы южнокорейский фильм "Лепесток". Он сродни военным агитфильмам: расстрел демонстрации во времена диктатуры, когда погибли две тысячи человек, выглядит так, словно это происходило не пятнадцать лет назад, а только что. Режиссер Чанг Сун-ву, сам прошедший через тюрьму и пытки, показывает национальную травму глазами обезумевшей девочки. Ее история монтируется с подлинной хроникой расстрела и с псевдо-документальной версией трагических событий. Искусно сочлененные пласты картины почти неразделимы: гнев и страсть рвутся напролом, сквозь все психологические табу. Концентрируя патологию до грани идиосинкразии и подчиняя течение фильма изнуряющему шизофреническому ритму, режиссер открывает в безумии свою, не подвластную разуму логику. Другой сенсацией Мангейма стал фильм "Пламя" Дипы Мехты. Фурор произвело то, что впервые в индийском кино показана лесбийская любовь. Пламя которой вспыхивает в традиционном доме, где мужья, убежденные, что однажды осчастливили своих жен замужеством, предпочитают их вовсе не замечать. Парадокс в том, что фильм снят индийской режиссершей, живущей то ли в Англии, то ли в Канаде; снят по-английски и вряд ли дойдет до индийской публики, которой мало дела до столь экзотических штучек. Но Дипа Мехта рассчитывала на другую аудиторию: повращавшись в среде американских Independents, она поняла, что искру, способную зажечь пресыщенные здешние сердца, можно высечь не из копирования их культовых образцов, а из привлечения нового жизненного материала и эмоционального опыта. Урок кинематографического столетия состоит в том, что абсолютно независимое кино существует только в воображении. Сегодня к этому идеалу ближе те, кто дальше - географически и по сути - от Европы и от Голливуда. Не то чтобы они были лишены конъюнктурных мотивов. Напротив, эти мотивы наивно выпячены - и в этом больше искренности, больше свободы и дерзости. То есть того, что всегда ценилось в Мангейме. |
« Назад