МИШЕЛЬ ГОНДРИ
| МИШЕЛЬ ГОНДРИ Незапятнанный ум Мишель Гондри появился в большом кино в тени своего сценариста Чарли Кауфмана – успешного реформатора американской кинодраматургии, пик популярности которого пришелся на начало нулевых годов. Этими двумя именами был подписан фильм-дебют Гондри «Человеческая природа» (2001), а в «Вечном сиянии страсти» (2004) к компании соавторов сценария добавился Пьер Бисмут, и это трио даже отхватило «Оскара». Вообще-то в оригинале картина называлась «Вечное сияние незапятнанного ума», что в корне дела не меняет. Это теперь в Голливуде такое новое кино. Чарли Кауфман пишет очередную псевдоинтеллектуальную мульку, а один из его друзей-режиссеров снимает ее на пленку. На сей раз, правда, снимал не Спайк Джонз, экс-супруг Софии Копполы, отличившийся остроумными фильмами «Быть Джоном Малковичем» и «Адаптация» по сценариям Кауфмана, а потом куда-то канувший. Вместо него режиссером выступил Мишель Гондри – бывший клипмейкер, бывший барабанщик группы Oui Oui, автор компьютерных розыгрышей и просто модный персонаж из той же тусовки, невзирая на то, что француз. Семья Гондри, родившегося в 1963-м в Версале, была связана с музыкальной техникой: его дед изобрел клавиолину -- предтечу современных синтезаторов. Мишель чувствовал себя как рыба в воде на поп-музыкальной сцене, сочетая эту деятельность с увлечением живописью и кинематографом. Снимал клипы для Бьорк, рекламу для Gap, Nike и Coca-Cola, получал призы на фестивалях кинорекламы. Ему присущ неукротимый изобретательский зуд, но желательно без высоких технологий. Его стихия – наивная психоделика панк-рока и хип-хопа (которому посвящен фильм «Вечеринка нашего квартала», 2005), он любит все доморощенное, самодеятельное, по сути – детское и юношеское. И вообще он хороший парень, поменявший свою родину на Голливуд, чтобы изнутри разлагать его разными французскими штучками. Говорящий с неистребимым французским прононсом, он наверняка с полным недоумением воспринял бы модные лет пятнадцать-двадцать назад разговоры о том, что надо защищать национальную самобытность. Даже таким извращенным способом, как делает это Люк Бессон, лудящий французские коммерческие проекты уровнем ниже плинтуса, но переманивающие публику у Голливуда. Защищать -- от кого? На кой? Гондри – органичный космополит, видящий в американских режиссерах и драматургах своего поколения не конкурентов, а единомышленников. Чарли Кауфман к тому времени уже успел препарировать подкорку Джона Малковича и Николаса Кейджа, и вот решил покопаться в мозгах у Джима Керри. Джоэл Бэриш (так зовут героя Керри) обнаруживает, что его возлюбленная Клементайн Грузински (Кейт Уинслет) обратилась в фирму «Лакуна», которая занимается стиранием из памяти клиентов нежелательных воспоминаний. В данном случае большой стирке должно быть подвергнуто все, связанное в ее жизни с Джоэлом и с их любовью. Клементайн поступает примерно как одна советская актриса, проведшая ночь с известным поэтом, который на следующий день заявился к ней с чемоданом, но дверь ему не открыли и (правда, без помощи всяких фирм) как бы совсем не узнали. В отчаянии Джоэл тоже бежит в «Лакуну», тащит фотки и фенечки прекрасной Клементайн, имеющей обыкновение разгуливать то с красными, то с синими волосами. Он пытается выскоблить въевшиеся пятна-воспоминания: для этого его заставляют долго лежать в скафандре, пока механический ластик чистит его любовные файлы. Но поскольку они стираются с конца и постепенно, в голове героя прокручиваются как раз самые страстные моменты начала романа – типа совместного поедания суши на продавленном диване. Вновь охваченный чувствами, Джоэл пытается прервать контракт, но это не так-то просто. Изобретатель метода большой стирки фанатичный доктор Мерзьяк (британский трагик Том Уилкинсон) не хочет вылезать из головы своего клиента. Мало того, подручные Мерзьяка (их играют Элайдж Вуд и Кирстен Данст) пользуются случаем, чтобы кое-что из воспоминаний Джоэла подтасовать, а кое-что – попросту украсть, разнообразив и благоустроив таким образом свою личную жизнь, которая уже давно зависла в виртуальном пространстве. Можно посмотреть на все это с точки зрения научной фантастики, – от «Головы профессора Доуэля» до «Заводного апельсина» и «Вспомнить все». Однако гораздо ближе к природе этой картины недавние голливудские шизотриллеры про потерю памяти и разнообразные ее изъяны. Моделью для таких фильмов стал психотриллер Кристофера Нолана «Помни», герой которого, пытающийся найти убийцу жены, никак не может удержать в голове информацию больше десяти или пятнадцати минут и потому делает бесконечные пометки на собственном теле. В отличие от «Помни», фильм Мишеля Гондри – не только триллер, но и мелодрама, и комедия, иначе зачем было звать Джима Керри, хоть он и старается убедить всех, будто играет драматическую роль. Не более, чем Кэри Грант, в результате медицинских опытов превращающийся в одной из своих классических комедий в трехлетнего ребенка. В связи с «Вечным сиянием» невозможно не вспомнить и «Игры разума» (Beautiful Mind), и «Признания опасного человека» (Confessions of Dangerous Mind по сценарию того же Кауфмана), которые в оригинале все объединяются одним и тем же английским словом mind -- ум. Я уж не говорю про множество фильмов, герои которых впадают в кому или каким-то другим образом вываливаются из реальности. Покопаться в компьютерных ячейках чьего-либо мозга, поиграть с ними, то стирая информацию, то внедряя заново – любимая забава современных кинематографистов, от Альмодовара до Тарантино. Скорее всего это выражает романтическую надежду разочарованного в прожитой жизни человечества что-то изменить, очиститься, родиться заново, прожить множество разных жизней. Конечно, в этом процессе бывают издержки: так, даже «Лакуна» призывает чистить мозг не чаще трех раз в месяц, а то все клиенты превратятся в иванов, не помнящих родства. Но есть и привлекательная сторона: можно – почему бы и нет? – заново познакомится с тем же самым партнером и теперь уже по-другому, «на чистовик» выстроить не совсем правильно сложившиеся отношения. В попытках придумать драматургию нового века нет ничего криминального. Мишель Гондри использует для этого элементы фантастики, компьютерного дизайна и старых сентиментальных схем, окончательно запутывая сюжет и создавая густой перенасыщенный микс, по сравнению с которым, как пишет американская пресса, и «Джон Малкович», и «Адаптация» -- чистейший неореализм. Но если и Тарантино, и Альмодовар пытаются выразить новую правду о человеке и его «уме», то Чарли Кауфман все больше погрязает в формальных экспериментах, которые, как это ни странно, возвращают этого «смелого экспериментатора» к голливудской рутине. А вот Гондри пошел своим путем. Появившаяся в 2006-м «Наука сна» вместо головного конструктивизма предлагает игры подсознания и сновидческую фантазию. У главного героя вся жизнь представляет собой полет во сне и наяву. По творческой крови Гондри -- праправнук своего соотечественника, великого фантазера и фокусника Жоржа Мельеса. В "Науке сна" нет необходимости что-то стирать, поскольку в голове героя ничего надолго не задерживается. Однако в картине тоже есть фирма-студия: она названа "Стефан-ТВ", по имени главного героя, свободного художника, прибывшего в Париж из Мексики по зову француженки-мамы. Она пристраивает Стефана на работу в скучнейший офис, но даже рабочий день не в состоянии нарушить его волшебный сон, который длится с рождения и конца которому не видать. Стефан (как и Гондри) пытается вывести художественную формулу сна, неустанно экспериментируя с комиксами и доморощенной анимацией. Никаких спецэффектов, все сделано из подручного материала. Студия Стефана, как и весь фильм, заполнена невообразимым хламом – картонными ячейками для яиц, доморощенными камерами, меховыми кошачьими ушами: из них и создается сказочный мир. Крохотная парижская квартирка с детской кроватью словно создана для того, чтобы почувствовать себя ребенком, волшебно преобразить обжитую реальность, а в соседке по лестничной клетке, которую, конечно же, зовут Стефани, увидеть принцессу своей мечты. Стефана играет Гаэль Гарсия Берналь, тоже выписанный из Мексики благодаря своей славе спонтанного обаяшки, способного одинаково увлеченно разыграть и самую изысканную фантазию, и откровенную глупость. Этот выбор понятен – как и выбор Миу-Миу, некогда главной оторвы французского кино, на роль мамаши героя. А вот присутствие в фильме Шарлотты Гензбур (Стефани) сомнительно: начав кинокарьеру еще ребенком, она явно перезрела для такого рода инфантильных сюжетцев, и шлейф славы знаменитого отца здесь не пристегнешь. Между воторженным Берналем и зрелой Гензбур не возникает особенной химии, оба стараются показаться смешными и милыми, но, как и многие французские комедии, фильм застревает где-то на границе меланхолии и сентиментальности, которую никак не удается пересечь с помощью веселых реприз ("Когда я вижу сиську, у меня встает пиписька") или персонажей вроде эксцентричного сотрудника Стефана в исполнении записного французского комика Алена Шаба. Аудитория "Науки сна" – поэтичные юноши и инфантильные мужчины за тридцать и даже за сорок, не желающие расставаться с детскими снами. Как-то один из них, поклонник творчества Гондри, узнав о чьем-то гипотетическом романе, поинтересовался: "А сон был?" Этими же словами можно сформулировать впечатление от фильма, приятного во всех отношениях и лишенного только одного качества – половозрелости. Зато «Перемотка» (2008) показала, что Мишель Гондри все-таки вырос из пионерского детства и нашел применение своим способностям в кино, которое можно назвать более или менее взрослым. Для этого пришлось вспомнить, что кино само по себе есть сон, а снимая кино про кино, ты добиваешься структуры типа «сон во сне», а это уже достаточно утоненная конструкция. Начинается, впрочем, все не с кино, а с джаза. Нью-Джерси, а вовсе не какой-то там Нью-Орлеан -- истинная родина негритянской джазовой культуры. Эту патриотическую краеведческую версию развивает Элрой Флетчер, пожилой владелец третьеразрядного пункта видеопроката (Дэнни Гловер). Среди рассказов о том, как он в молодости ходил по бабам («Я домой, а мои яйца в другую сторону»), есть и сомнительная по части фактов история про джазмена Фэтса Уоллера, родившегося по соседству. Его друзьям-оболтусам Джерри и Майку (Джек Блэк и Мос Деф) легко вешать лапшу на уши, поскольку уши эти всегда развешаны. Когда Элрой отправляется по делам в соседний Нью-Йорк, он поручает Майку присматривать за магазином и велит не пускать туда Джерри, ведь два дурака опаснее, чем один. Хозяин заведения как в воду глядел. Джерри, заряженный идеями экологии и антиглобализма, решает саботировать электростанцию, которая, по его мнению, вызывает у него жуткие головные боли. Но саботаж кончается тем, что Джерри напитывается электричеством и, сам того не ведая, размагничивает все видеокассеты. Теперь для того, чтобы удержать единственного лояльного клиента видеопроката – чокнутую старушку мисс Фалевич -- друзья пытаются своими силами воссоздать главные фильмы коллекции, включая "Охотников за привидениями", "Короля Льва" и "Кинг-Конга". Свои доморощенные «римейки» они снимают тяп-ляп, домашней камерой, с выполненными на коленке спецэффектами из фольги и какого-то вороха коробок. А в качестве актеров используют сами себя и примкнувшую к ним смешную девчонку, что позволяет вывалить на экран серию перманентных хохм. Типа: один из героев для фильма «Шофер мисс Дейзи» изображает чернокожего шофера, а другой, соответственно, еврейскую «мисс». Все это в достаточной мере забавно и в общем-то неглупо. После того как Кауфман сам пошел по режиссерской стезе (его дебютная картина была включена в конкурсную программу Каннского фестиваля 2008 года), Гондри продолжает снимать все новые и новые версии «большой стирки». На сей раз стирают не воспоминания из мозга, а фильмы с видеокассет. Режиссер нашел новую золотую жилу для приложения своей фантазии. Он ностальгирует по тем временам, когда еще не было формата DVD и все фильмы, что есть на свете – от «Последнего танго в Париже» до «Робокопа» -- крутились на старых видеокассетах, которые надо было после просмотра перематывать обратно. Отсюда и название фильма Be Kind Rewind, и название прокатной точки: это призыв к клиентам вернуть кассеты перемотанными к началу. Заодно мы с помощью Мишеля Гондри испытываем нежные чувства к старым фильмам и актерам: некоторые непосредственно заняты в «Перемотке» -- Миа Фэрроу, некогда мать ребенка Розмари, муза и жена Вуди Алена, и космическая красавица из «Чужого» Сигурни Уивер. По визуальной части «Перемотка» почти так же примитивна, как и те «римейки», что лудят ее герои. Мишель Гондри – больше придумщик, чем хороший рассказчик, больше рисовальщик, чем художник. Финальная часть картины, связанная с борьбой голливудских студий с самодеятельными кинематографистами за права на фильмофонд, а жителей городка – на право творческого самовыражения, отдает грубоватой социалкой. Анекдотический сюжет явно не выдерживает большого метража и порой кажется лучше, если бы он длился двадцать минут – столько же, сколько новая версия «Охотников за привидениями». Впрочем, если разобраться, резерв для сокращений можно найти почти в любом фильме, даже вошедшем в анналы киноклассики. А Мишель Гондри пока на это не претендует, хотя в ряду нынешних кинематогрфистов занимает не последнее место. "Каждый должен хоть раз встать за камеру" Я побеседовал с Мишелем Гондри после премьеры "Перемотки" на закрытии Берлинского фестиваля. -- Можно сказать, что "Перемотка" -- это кино об удовольствии делать кино? -- Скорее все-таки это попытка высказать сопротивление системе, в которой все решают большие деньги, а вы - маленький режиссер или маленький зритель - годны лишь на то, чтобы система глобальных корпораций употребила вас, пользуясь хорошо налаженными механизмами рекламы и промоушна. "Перемотка" -- это фильм про возможную альтернативу, про то кино, которое делают сами люди вопреки системе. -- Значит, все-таки речь идет о творчестве, а стало быть, об удовольствии? -- Мои герои не ставят перед собой творческих задач. Творческое начало проявляется в них случайно, в силу обстоятельств. Вот и я тоже: делаю кино, потому что ничего другого не мог бы делать, чтобы так же хорошо жить. Сами видите, это вынужденное удовольствие. В этом фильме, помимо того, чтобы стать успешным, была еще одна цель: повлиять на людей, подвигнуть их делать кино самим. Каждый должен хоть раз встать за камеру. -- Это что-то вроде Догмы? -- Не совсем. Я говорю: у вас есть камера и два часа времени, вы можете снять свой собственный фильм, если будете следовать правилам.. Вы сами напишете сценарий, выберете актеров… -- Но ведь это - дилетантизм. -- Кто знает. Вам же нравятся многие непрофессиональные актеры. -- Когда вы сочетаете их с профессионалами. -- И между ними возникает химия: вот это настоящее наслаждение для режиссера. Впрочем, я сам чувствую себя не профессионалом, а любителем. -- Все-таки в "Перемотке" сильно ощутим синефильский привкус. Чувствуется, что вы пересмотрели дикое количество фильмов самого разного типа и уровня. -- Я - не из породы синематечных крыс. Если пересмотреть все то, что успели наснять мои коллеги за десятилетия, можно чокнуться и заработать удар. Да, в "Перемотке" много цитат, в основном из популярных фильмов. Цитируя, я не хотел показать свой личный кинематографический вкус, брал то, что все смотрели и обсуждали. Хотя, вероятно, на подсознательном уровне твой выбор фильмов все равно кое-что говорит о тебе. -- Я знаю, какие проблемы были даже у такой влиятельной структуры, как Каннский фестиваль, чтобы получить разрешение использовать фрагменты знаменитых картин для альманаха "У каждого свое кино". А вы как выходили из положения? -- Некоторые фрагменты мы процитировали по дружеской договоренности с продюсерами. Но вот, скажем, на кусочек из фильма "Назад в будущее" пришлось все-таки купить права. -- Почему вы перестали снимать по сценариям Чарли Кауфмана, которые принесли вам успех? -- Я слишком ценю свободу. Хочется все время что-то изобретать, а это возможно только когда имеешь дело с собственным сценариями, которые и разрушать не жалко. Хочется все кино изобрести заново - как это делал Мак Сеннет. |
« Назад