КИНО НА ВКУС: БОЛЬШАЯ ЖРАТВА
| КИНО НА ВКУС Едва появившись на свет, кинематограф стал расти сразу в двух направлениях. На одном -- романтика и фантастика, на другом -- ползучий реализм. Киногерои, что путешествовали на Марс или жили исключительно любовными страстями, конечно, не опускались до такой прозы, как приготовление и поглощение пищи. Если связанные с едой образы и возникали, то как комедийные метафоры: вспомним знаменитый танец с булочками Чарли Чаплина или сцену в его же "Золотой лихорадке", где он уплетает шнурки вместо спагетти. Был в раннем кино и постоянный гастрономический мотив: пышные торты из крема и взбитых сливок смачно врезались в растерянные физиономии. Другой образ Великого Немого не столь аппетитен. Речь про знаменитый эпизод из "Броненосца" Потемкина" Эйзенштейна: причиной бунта на корабле становится червивое мясо, поданное матросской братии. Раз уж мы заговорили о советской киноклассике, упомянем и "Чапаева" братьев Васильевых, где стратегия боя разъясняется с помощью картофелин. Уже эти примеры свидетельствуют, что еда может служить не просто правдивой деталью быта, но и емким образом-символом, и эвфемизмом, и стержнем драматургического конфликта. Борьба за кусок хлеба -- неотъемлемая часть жизни первобытных обществ, войн и любых экстремальных ситуаций, а ведь именно их обожает живописать кинематограф. Но не только. Герой Питера о'Тула с сотрапезниками рвут на части руками мясо в фильме Энтони Харви "Лев зимой": это ли не метафора междоусобиц в королевском стане? Парочка из "Тома Джонса" Тони Ричардсона нежными движениями касающихся друг друга пальцев разделывают и едят курицу: эта сцена признана одной из самых эротичных в мировом кино. Еда может служить полноценным сюжетным атрибутом любого жанра -- от вестерна, не обходящегося без захода в салун и пикника в прерии, до детектива. Вспомним хотя бы недавний "Госфорд-парк" Роберта Олтмана, где одним из ключевых становится мотив отравления. Поглощение пищи может быть компенсацией невроза. Один из кинематографических штампов: брошенная женщина, пережив стресс, хватает первый попавшийся кусок из холодильника. В фильме Марко Феррери "Дилинджер мертв" герой замыкается в своем жилище и священнодействует за кулинарным столом, готовя и перетасовывая бесконечные подливы, соусы, приправы -- прежде чем решиться на убийство опостылевшей жены. Тот самый Феррери снял скандально знаменитую "Большую жратву". В этом фильме четверо состоятельных мужчин среднего возраста собираются на вилле, где предаются не столько любовным, сколько гастрономическим утехам, доводя себя до добровольной гибели. Изысканное пиршество оборачивается агонией в собственных экскрементах, а сатирическая антибуржуазная комедия превращается в почти апокалиптическую трагедию. Феррери не так уж и сильно сгущает краски: прочтите хотя бы в воспоминания дочери Марлен Дитрих о том, как ее родители с компанией друзей обжирались в элитарных парижских ресторанах, а потом, отблевавшись, начинали все сначала. И недаром великий Луис Бунюэль в одной из лучших своих картин "Скромное обаяние буржуазии" строит абсурдитский сюжет на том, что теплая компания то и дело усаживается за стол, но ей никак не удается приступить к самому желанному -- ритуалу еды. Можно составить целый каталог фильмов разных лет, действие которых разыгрывается в ресторанах. Частично -- как в "Вокзале для двоих" Эльдара Рязанова и "Пяти вечерах" Никиты Михалкова. Или целиком -- как в шедевре Питера Гринуэя "Повар, вор, его жена и ее любовник", который весь пропитан ароматами устриц и лангуст, кремов и фруктов, вин и соусов. Пока нувориш Альберт (он же -- Вор) своим ненасытным ртом поглощает пищу и разглагольствует, его жена Джорджина заводит любовные шашни в туалете. Объект ее обеденного блуда -- интеллигент-чужак, приходящий сюда неизвестно зачем, поглощенный не меню (единственная книга, которую уважает Альберт), а настоящими, в толстых переплетах, книгами. Вор выслеживает соперника, забивает ему рот страницами ненавистных книг и лишает жизни. Месть Джорджины окажется не менее символичной, но еще более ужасной. Она уговаривает повара зажарить труп своего любовника и предлагает мужу отведать самую лакомую часть блюда, которую она не раз пробовала, только в ином виде. Рот Альберта в мучительном порыве брезгливости и вожделения тянется к жаркому из человеческого мяса. И тогда Джорджина стреляет в убийцу. Гринуэй обожает структуры и модели. Здесь в качестве модели берется ритуальная культура кухни. Гринуэй включает кулинарию в число трех "маленьких С" -- так называемых "фальшивых искусств": couture, coiffure cuisine (портняжное, парикмахерское и кулинарное). Гринуэй наглядно воспроизводит на экране пространство огромного тракта пищеварения: блоки по приему, хранению и приготовлению пищи (кухня), ее поглощению и перевариванию (обеденный зал ресторана), ее выбросу (туалет, столь же просторный и стерильный, как остальные блоки, где все приспособлено, чтобы деликатесы были столь же комфортабельно были выведены из организма, сколь и недавно введены в него). Каждый блок имеет свой доминирующий цвет: зеленый -- кухня, красный -- ресторан, белый -- туалет. Пройдя через этот "комбинат питания", человек выходит уже другим, словно бы частично тоже переваренным. И хотя вульгарного Вора невозможно "переварить", то есть цивилизовать, Повар не оставляет своих обреченных попыток. Этот персонаж, который покровительствует тайным любовникам, вызывает у Гринуэя наибольшую симпатию: "В некотором роде это я сам. С каждым новым фильмом я приглашаю людей к моему столу и готовлю блюдо". Ресторан, как и отель, как старинный замок, поезд или, положим, трансатлантический лайнер -- это некий микрокосм, где судьбы героев способны пересечься на узком функциональном пространстве и завязать узелки самых причудливых отношений. Соблазнительные запах, вид и вкус еды будут этому процессу только способствовать. В лучших картинах этого рода уже давно не используют бутафорскую пищу. И она никогда не бывает абстрактной или нейтральной. Важно, что едят, как и с какими культурными ассоциациями. За столом или на кухне как нигде может разыгрываться конфликт героев, который на самом деле есть не что иное как конфликт темпераментов и культур. В том числе классовых, национальных, этнических. География или, так сказать, геокультура кухни нашла достойное толкование в кинематографе, как и в самой жизни. Соперничество разных кулинарных школ породило анекдот, который я услышал от польского коллеги. Бывают кухни вкусные и полезные: французская и итальянская. Бывают вкусные, но неполезные: польская и русская. Есть также образец невкусной, зато полезной кухни: английская. Наконец, невкусная и неполезная: разумеется, немецкая (когда анекдот придумывали, еще не было "Макдоналдсов" и американцев не брали в расчет). Недаром именно обреченные на невкусную еду англичане и немцы зациклены на деликатесах своих средиземноморских соседей. Героиня немецкого фильма "В основном Марта" Сандры Неттельбек наделена уникальными кулинарными способностями. Однако ей удается сполна реализовать их, а заодно и обустроить личную жизнь лишь когда в гамбургском ресторане появляется повар-конкурент родом из Италии. Борьба хорошего с лучшим завершается победой лучшего: герои женятся и уезжают в Неаполь, чтобы открыть там собственную тратторию. И все это -- на фоне поедания карпаччо и прошютто, рыбы бронзино и десерта тирамису. Теперь обратимся к опыту "вкусных" кинематографий. Даже названия фильмов связаны с едой. Сыр моцарелла и спагетти стали такими же дежурными образами для создания на экране итальянской атмосферы, как Везувий, Пизанская башня или одетая в лохмотья юная и сексапильная Софи Лорен -- кстати, сама большая любительница и мастерица готовить пасту. С ней могут соперничать Моника Витти с Альберто Сорди : целый фильм последнего под названием "Я знаю, что ты знаешь, что я знаю" построен на том, как знаменитая пара готовит соус к спагетти. В картине "Гаучо"... герой Витторио Гассман играет сам себя, знаменитого артиста, которого с помпой принимает итальянское землячество в Аргентине. Со священным трепетом гостю подают пасту и ждут его реакции: тот снисходительно пробует и роняет: "Вода не та..." Патриоты разражаются аплодисментами: разве может быть хорошей вода на чужбине? В итальянских фильмах едят много и со вкусом. Едят аристократы и простолюдины семейных саг Висконти, едят мещане в "Амаркорде" Феллини. Есть у итальянской еды только один недостаток: от нее толстеют. В фильме Этторе Скола "Роман бедного юноши" герой Альберто Сорди сталкивает с балкона свою жену -- бывшую шведскую стриптизершу, которая "подсела на пасту" и превратилась в почти неподвижную злобную тушу. В фильмах про мафию спагетти, заправленные чернилами осьминога, используются даже в качестве пытки: вкусную, но внешне неэстетичную пищу заталкивают в рот несчастному, буквально доводя его до потери сознания. Впрочем, по части извращений многих превзошла Лилиана Кавани, изобразив в декадентской "Коже" трупики младенцев, выложенные из перепелиного паштета. И все же королева всех застолий -- это, конечно, Франция. Помните "Крылышко или ножку" Клода Зиди с Луи де Фюнесом в роли ресторанного критика? Герой знаменитого комика с грустью наблюдает, как натуральную галльскую кухню вытесняет пошлый фаст-фуд, но старикашка еще поборется! Вкус столь же важен во французских фильмах, как энергия -- в американских. Вкус, понимаемый достаточно широко. Франция, Париж -- как квинтэссенция всего европейского, как доведенное до подлинной тонкости искусство "жить со вкусом", на грани -- но не за гранью -- пресыщенности. Вкус -- это стиль жизни, и стиль кинематографа тоже, его режиссеров, актеров. Как откупоривает бутулку с вином Жан-Поль Бельмондо, как завязывает галстук Ив Монтан, как сбрасывает меховое манто Катрин Денев -- в этих кинематографических мгновениях и заключен "вкус Франции". Французы известны тем, что никогда не пропустят ни ланч, ни ужин, что на первом месте по серьезности отношения у них еда, на втором вино и лишь на третьем женщины. В отличие от демократичных итальянских, французские трапезы буржуазны. Именно так -- как классический ритуал, церемонию ("Церемония" -- один из лучших фильмов режиссера), как квинтэссенцию буржуазности -- рисует в своих фильмах застолья Клод Шаброль. Самые поэтические моменты в них -- это чисто французские сцены коллективного поглощения пищи. Шаброль стал последним поэтом и отпевальщиком загнивающей буржуазии. Чем больше иронии в его фильмах, тем больше любви. Неподдельное восхищение буржуазией достигает пика именно в тот момент, когда до предельной точки доходит и убийственный сарказм. Этот же сарказм вдохновляет и фильм "Дело вкуса" Бернара Раппа, где богатый стареющий капризник Франк с манией случайного отравления нанимает молодого красавца официанта в качестве личного дегустатора блюд. Здесь невозможный секс находит себе единственную достойную замену: изысканное гурманство. Которое обязательно требует партнера: слуга становится для хозяина метафорическим братом, сыном, любовником, его вторым "я", его жертвой и его убийцей. Забавно, что Франк избегает в своих кулинарных оргиях двух фирменно галльских компонентов -- сыра и рыбы. Человека можно понять: он вырос не при ресторане и не при королевской кухне. Его отец ишачил, перевозя на лодках сыр, и погиб во время бури, а его тело было съедено рыбами. Самый провокационный фильм, связанный с едой, тоже снят французами -- Жан-Пьером Жене и Марком Каро. Он называется "Деликатессы", разыгрывается с сюрреалистических декорациях мясной лавки и доводит тему буржуазного потребления пищи до каннибализма. Франция вдохновляет на кулинарно-кинематографичекие подвиги и иноземцев. Финн Аки Каурисмяки в ранней "пролетарской трилогии" живописал нехитрый быт своих соотечественников: во время обеденного перерыва, угощаясь сыром, один обещает вернуть другому долг паштетом. Но стоило Каурисмяки попасть в мифологический Париж, как вовсю заработала фантазия: герои фильма "Жизнь богемы" ухитряются заказать в ресторане форель с двумя головами, которую можно поделить по-братски. А переехавший в Голливуд швед Лассе Хеллстрем снимает "Шоколад": не менее мифологический французский провинциальный городок, оккупированный пуританами, травит хозяйку кондитерского магазина как живое воплощение роскоши и либертинажа. Разумеется, пуритане терпят поражение -- как и в награжденном "Оскаром" датском фильме "Пир Бабетты" Габриэля Акселя, тоже выросшем из французской традиции: недаром одну из глвных ролей в нем играет Стефан Одран, бывшая жена и актриса Шаброля. Не так уж много, надо признать, внесла в кинематографическую кулинарную книгу коренная Америка. Герои Квентина Тарантино между делом (то есть мочиловом и трепотней) питаются в дешевых пиццериях и забегаловках. Другой культовый американец, как и его герои, включая агента Купера из "Твин Пикс", разделяет варварские гастрономические вкусы своей страны -- кофе с поничками, броколи на пару, сыр с подгорелым хлебом. В том же ряду находится и культура питания героев сотен молодежных комедий типа "Американского пирога" и продуктов "независимого кино". Генетические итальянцы Коппола и Скорсезе -- это уже другое дело. Как и еврей Вуди Аллен, чьи фильмы, начиная с "Манхэттена, в значительной части разыгрываются в космополитичных ресторанах Гринвич-виллиджа, где герои пополам с едой предаются рефлекисям и самоанализу. Не менее ироничный фильм другого нью-йоркского еврея Амоса Колека недаром называется "Еда и женщины на скорую руку": его неприкаянная золушка-официантка, получив наследство, становится сказочной принцессой-хозяйкой большого ресторана, где по полной программе ублажает своих любимых клиентов. Еще одну героиню, преуспевшую на кулинарном поприще, сыграла жгучая испанка Пенелопа Крус. Афиша к фильму "Женщина наверху"... изображает Пенелопу, прижимающую к губам маленький острый перчик. Испанская кухня славится пикантностью, а испанские актрисы и актеры -- особой сексуальностью. И то, и другое в последнее время весьма востребуемо в пресной Америке. Говорят, Пенелопа Крус готовит всякие средиземноморские вкусности своему сердечному другу Тому Крузу, а Антонио Бандерас -- своей американской супруге Мелани Гриффит. Бандерас вышел из мира испанского постмодерниста Педро Альмодовара, чьи фильмы сравнивают с паэльей и называют "тартинками из кича". Снималась у него и Пенелопа Крус. Альмодовар -- тот самый человек, который подготовил культурный альянс испанского кино с Голливудом. Который в равной степени напоминает брак по расчету и по любви. Эти противоречия можно наглядно видеть в недавнем фильме испанца..."Нет вестей от Бога", где земной ад изображен в виде вульгарного "Макдоналдса", а рай уподоблен изысканному парижскому ресторану в стиле belle epocque. Там, кстати, играет та же неутомимая Крус. Этнический бум рубежа веков привел к мировой экспансии сначала китайских ресторанов, потом китайских и гонконгских фильмов. В них не только демонстрируют красочные экзотичные наряды и эффектные боевые искусства, но также увлеченно готовят пищу и едят. Самый модный автор современного арт-хауса Вонг Кар-вай в знаменитой мелодраме "Любовное настроение" позволяет своим возвышенным героям сближаться исключительно в процессе совместного поедания лапши. А не менее прославившийся фильмом "Крадущийся тигр, невидимый дракон" Энг Ли начал международную карьеру драматическими комедиями "Свадебный банкет" и "Пить есть мужчина женщина". В обеих, независимо от траектории сюжета, первостепенную роль играли ритуалы китайской кухни. А австралийка Саманта Ланг сняла в Париже фильм "Идол" -- о том, как пожилой китаец возвращает жизненные силы молодой актрисе -- и делает это исключительно благодаря волшебству своего кулинароного искусства. Помимо Китая, есть страна поближе к нам, создавшая в кинематографе свой кулинарный культ. Это, конечно, Грузия. Грузинское застолье преодолевает горечь смерти в трагикомедии Георгия Данелия "Не горюй!", потрясает воображение видавшего виды француза ("1001 рецепт влюбленного повара" Наны Джорджадзе) и пораждает множество вариаций в меланхоличных притчах Отара Иоселиани. У России в этом смысле тоже есть чем похвалиться, хотя советский "комплексный обед с компотом" и колбаса за два двадцать надолго вытеснили из кинематографического обихода кулебяку с вязигой и прочие дореволюционные изыски. Утраченное изобилие компенсировалалось продуктовыми фантазиями "Кубанских казаков" Пырьева, народными пьянками у Шукшина или их лубочной имитацией в "Свадьбе" Павла Лунгина. Никогда не забывал о застолье Глеб Панфилов -- монаршем в "Романовых", купеческом в "Вассе" и типично советском в "Теме". Последняя сцена даже вошла в международный перечень знаменитых кинематографичеких трапез. Но нам, честно говоря, больше запомнился гуманизм Инны Чуриковой в "Начале", говорящей непутевому ухажеру: "Дичь можно руками..." Кино, как известно, бывает хорошим, бывает и не очень. Но недаром даже эксперты иногда не находят других слов, чтобы передать свое ощущение от фильма, чем вкусный, съедобный, пряный или сладкий. |
« Назад