« Назад Читать на белом фоне КОРЕЯ Кошмар под музыку Вивальди Жестокий корейский психотриллер «Old Boy» Смотрел АНДРЕЙ ПЛАХОВ Гостям Каннского фестиваля, где жюри возглавлял Квентин Тарантино, достаточно было отсидеть первые полчаса на сеансе «Old Boy», чтобы уверенно сказать, какой фильм станет здесь фаворитом. Так и случилось, и если бы только лево-ориентированный Тарантино не получил партийное задание наградить «Фаренгейт 9/11» Майкла Мура, «Old Boy» Чхан-Ук Пака наверняка стал бы обладателем Золотой пальмовой ветви, даже если он никому кроме Тарантино в жюри не понравился. Но и второй по значению Гран-при в Канне – совсем неплохой результат для молодого корейского кино. В течение этих первых получаса главного героя картины – ничем особым не примечательного человека, не ангела, не злодея -- хватают и держат пятнадцать лет в частной тюрьме с элементами садистского комфорта. Из теленовостей он узнает, что зверски убили его жену и улики изобличают в нем убийцу. Когда проходит положенный срок, его выбрасывают на волю с деньгами и мобильником в кармане напяленного на плечи дорогого пиджака (в этой сцене неподражаем актер Мин-Сик Цой). Главной проблемой становится разобраться: кто и за что? Причиной ли тотальная вина, обременяющая человека с рождения, или конкретные поступки, за которые приходится отвечать? Кто таинственный экзекутор и что такое месть если не деформированное чувство вины, не желание перенести ее на другого? На разгадку уходит остальная часть экранного времени, и это время сжато как пружина: такого бешеного драйва и такой сюжетной накрутки даже в пост-тарантиновском кино поискать. Фильм успевает вобрать в себя и любовную историю с фрейдистской начинкой, и парад жестокости с поеданием живого осьминога, и экзистенциальную мелодраму (забавно, что среди любимых режиссеров Чхан-Ук Пака – Бергман и Тарковский). Подобно тому, как в классическом «Заводном апельсине» сцены пыток шли под Бетховена, так здесь кошмар жизни разыгрывается под музыку Вивальди. Мода на Азию продолжает распространяться: японское анимэ, фильмы якудзы, гонконгские боевики, однако понятие «корейское кино» еще недавно было гурманской экзотикой, почти как живой осьминог. Но чем дальше, тем больше фильмы из этой страны, наполненные энергией, саспенсом и брутальным садомазохизмом, завоевывали престижные фестивальные призы, а вслед за ними – и коммерческие экраны кинотеатров. С середины 90-х годов средний возраст кинематографистов (включая режиссеров и продюсеров) в Корее достиг самой низкой отметки в мире. Отсюда -- молодой напор и витальность как главные черты "корейского стиля". Одним из его полномочных представителей в мире стал Ким Ки Дук, другим -- режиссер, чье имя на Западе произносят как Парк Чан- Вук, а наши прокатчики настаивают на транскрипции Чхан-Ук Пак (зато название фильма осталось интернациональным – «Old Boy», что означает «Однокашник»). За спиной сорокалетнего режиссера несколько фильмов-провалов, один признанный критикой и один всенародный успех – политический триллер «Объединенная зона безопасности». Рассказ о том, как пограничники Северной и Южной Кореи подружились и стали встречаться под покровом ночи, проводя время в застольных беседах и мальчишеских играх. Идиллии пришел конец, когда появился северно-корейский командир, и друзья были вынуждены перестрелять друг друга. Корейская публика устраивала овацию каждый раз в одной и той же сцене: когда камера пересекала демаркационную линию с Севера на Юг -- так называемый "мост, откуда не возвращаются". «Old Boy» не имеет политического прикрытия, однако и он стал кассовым чемпионом. Фильм работает на двух уровнях, шокируя беспрецедентной жестокостью и в то же время позволяя наслаждаться изысканной игрой в психоанализ и синефильство. Эстеты найдут в нем следы многих первоисточников – от «Графа Монте-Кристо» до восьми томов комиксов Цутии Гарона и Минегиси Нобуаки. Исследователи творчества Чхан-Ук Пака (а после каннского приза таковые несомненно появятся) обозначат его главную тему – тему вины и мести. Они обратят внимание на то, что предыдущий фильм режиссера назывался "Сочувствие к господину Месть", следующий будет «Сочувствие к госпоже Месть» и на то, что эта госпожа особенно близка автору «Убить Билла». Между прочим, если не в мире, то у себя на родине «Old Boy» побил в прокате этого самого «Билла». А на голливудский римейк корейского фильма хотят подписать чуть ли не Дэвида Линча. Вот и расти конкурентов, поддерживай после этого восходящие восточные дарования. Небо над Кореей Объединенная зона безопасности Еще несколько лет назад этот фильм мог бы разве что присниться; наяву его не снял бы ни один фантаст. Сегодня такой фильм есть. Рассказ о том, как пограничники Северной и Южной Кореи, не спрашивая ни у кого разрешения, подружились и стали встречаться под покровом ночи, проводя время в застольных беседах и мальчишеских играх. Идиллии пришел конец, когда появился северно-корейский командир, и "друзья" были вынуждены перестрелять друг друга. Впрочем, на его месте мог бы оказаться и фанатик-антикоммунист с Юга. Корейская публика устраивает этому фильму овацию каждый раз в одной и той же сцене: когда камера пересекает демаркационную линию с Севера на Юг -- так называемый "мост, откуда не возвращаются". И хотя за время съемок и монтажа картины в политической ситуации двух стран многое переменилось, кинематограф опередил эти события, разыграв их в подсознании нации. "Объединенная зона безопасности" режиссера Парк Чан-Вука не случайно впервые за пределами Кореи была показана в Берлине -- городе, пережившем трагедию раздела. Этот фильм стал серьезным конкурентом "Шири" -- другого рекордсмена корейского проката, в котором отдел северокорейских спецслужб пытается сорвать мирный процесс и закладывают бомбу на стадионе, где братаются лидеры двух Корей. Возникает соблазн объяснить успех этих фильмов спекулятивностью темы. Но скорее справедлив обратный ход рассуждений. Именно потому, что нация стремится к объединению и находится на пассионарном подъеме, у нее получается кино энергичное, свободное, плюющее на политкорректность и правила хорошего вкуса, наполненное чувством трагической раздвоенности человека и нации. "Объединенная зона безопасности" -- из этого разряда картин, пускай даже ей не хватает более тонких эстетических нюансов. Незадолго до объединения Германии Вим Вендерс снял фильм "Небо над Берлином" с гениальной придумкой: ангелами, способными беспрепятственно порхать на Стеной. Корейцы придумали свои метафоры. В "Объединенной зоне безопасности" есть мисионерша ООН со швейцарским паспортом и с темным генетическим прошлым: ее отец был северно-корейским шпионом, заброшенным на Запад. Корейцы правы, говоря, что их ситуация трагичнее германской: немцы хотя и были разделены, но друг против друга не воевали и гражданской войны не пережили. Тем важнее результат. Смотря фильм Парк Чан-Вука, думаешь о том, какая все же это хитрая штука -- национальная идея. Бедная Северная и богатая Южная -- обе Кореи через призму кинематографа видятся родными сестрами. И получаешь ответ на вопрос: как это -- почти каждый южный кореец мечтает о воссоединении с тоталитарным государством? Чувство общности здесь скорее напоминает семейные узы: они могут слабеть и рваться в плохие времена, но все же зов родной крови оказывается решающим. Андрей Плахов От корейцев уже негде спрятаться Даже побывав лет пять назад на фестивале в Пусане, я воспринял южно-корейское кино как экзотику, не более. Потом что-то стало меняться. Корейские фильмы дважды за последние пару-тройку лет произвели скандал на фестивале в Венеции своим диким брутальным садомазохизмом: сначала "Ложь", потом -- "Остров". Заговорили о "корейском кино-ренессансе", который идет на смену китайскому. Выяснилось, что после двух десятков лет кризиса, вызванного экспансией телевидения, корейская киноиндустрия ожила и наполнилась удивительной энергией. Что накоплена также немалая творческая потенция, и страна обладает как минимум десятком режиссеров экстра-класса. В 1999 году доля корейских фильмов в национальном прокате достигла 38 процентов -- цифра, которой позавидовали бы и Германия, и Франция, и Великобритания. Есть и другой показатель: с середины 90-х годов средний возраст кинематографистов (включая режиссеров и продюсеров) в Корее достиг самой низкой отметки в мире. Отсюда -- молодой напор и витальность как главные черты кинематографического "корейского стиля". Уже в 80-е годы режиссеры Парк Квон-су, бывший студенческий активист, Чжан Сун-ву и Ли Мьюн-се образовали ядро корейской "новой волны". Но им было нелегко: они называли себя "режиссерами-олимпийцами", ибо им удавалось делать в лучшем случае по одному фильму в четыре года. А если какой-то из них испытывал коммерческий провал, это могло означать конец карьеры. В 90-е годы ситуация в прокате резко изменилась. Изменился и состав режиссуры. К прежним энтузиастам присоединилась большая группа совсем молодых постановщиков и операторов. Их визуальный стиль вобрал более современные методы съемки, более энергичные приемы воздействия на современную аудиторию. Если еще несколько лет назад в Корее считалось хорошим тоном шокировать публику "смелыми" любовными сценами в мотеле, сегодня этим уже никого не удивишь. Кроме того, корейские кинематографисты осознали себя органичной частью переживающей подъем азиатской культуры в целом. Еще не так давно этому мешали раскол страны, политические и региональные разногласия и -- как следствие -- изоляционизм и провинциализм. Достаточно сказать, что до самого последнего времени в Корее для коммерческого проката были запрещены японские фильмы, и посмотреть их можно было только на фестивалях или нелегальном видео. Официальным поводом было жестокое обращение японцев во время второй мировой войны с корейскими женщинами, которые использовались как comfort women, то есть по сути проститутки. С европейской точки зрения это очень странно: при таком подходе немецкие фильмы должны были быть запрещены по всей Европе. Но восточная психология иная, и культура вынуждена была страдать за полувековой давности военные преступления. В конце концов конфликт был преодолен -- и вот результат: если еще недавно японское кино имело самый высокий престиж и влияние в Азии, теперь его место заняло корейское. Остановимся на наиболее ярких образцах "корейского чуда" последних лет. Cюжет фильма "Ложь" нетривиален. 18-летнюю школьницу партнер, годящийся ей в отцы, лишает девственности и вводит в мир сексуальных излишеств. После серии весьма смелых опытов следует заключение героини: "Теперь я знаю, что ты меня любишь по-настоящему, ведь никто кроме тебя не стал бы есть мое дерьмо". Парочка предается копрофагии с видимым удовольствием. Потом герои начинают практиковать садомазохизм, бросают работу и учебу, шатаются по гостиницам, окончательно деклассируются. Режиссер "Лжи" Чжан Сун-Ву и раньше был известен как страшный хулиган и провокатор: достаточно сказать, что один из его прежних фильмов, длящийся три с половиной часа, называется "Бесконечный, бездонный, плохой фильм". Новая картина короче и почти целиком состоит из порно-сцен. Правда, в согласии с канонами корейской цензуры, все снято в таких искусных ракурсах, что "главного" почти не видно. Однако картина интересна не только как радикальный этический и эстетический эксперимент. В ней есть социальный месседж. Это протест против контролирующего экономику послекризисной Южной Кореи Международного Валютного Фонда. В то время как тот призывает корейцев еще больше трудиться, экономить и жить благоразумно и скучно, Чжан Сун-Ву предлагает альтернативную модель существования. Ни в чем себе не отказывать, а если нечего будет кушать, к вашим услугам всегда в наличии "продукты" собственного производства. Опять-таки: это может звучать несколько смехотворно с европейской точки зрения. Но новое азиатское и, в частности, корейское кино склонно к гротеску, экстремумам, идейному и художественному радикализму. Год спустя самым экстравагантным фильмом Венецианского фестиваля стал "Остров" режиссера Ким Ки-Дука. В середине просмотра раздался крик, в зале включили свет и вынесли потерявшую сознание молодую женщину. Но и те, кто не был столь чувствителен, были впечатлены фильмом, только по другой причине. Демонстративная жестокость одних эпиходов уравновешивается редкостной визульной красотой других. Посреди окутанного туманом озера расположились рыбачьи плоты с уютными, красиво раскрашенными домиками. Красота, впрочем, обманчива. В домиках нет удобств, и справлять естественные нужды героям приходится прямо в воду -- через отверстие, специально проделанное в плоту. В этих сценах присутствует своеобразный юмор: так, один из героев, занимаясь этим жизненно важным делом, вовсю трещит по мобильному телефону. Напрасно он теряет бдительность: иногда в таких ситуациях случается, что в самые деликатные мужские места из-под воды впивается шило. Это работа живущей на одном из плотов молодой женщины, которая днем развозит рабочим еду, а ночью торгует своим телом. Она -- женщина-рыба (почти до самого конца кажется, что немая), ненавидящая мужчин и сводящая их одного за другим со света. Единственный, к кому благоволит жестокая русалка -- бывший полицейский, одержимый манией самоубийства. Некогда он убил свою подругу за неверность и теперь мучится тотальным отвращением к жизни. Долго перебирая разные способы суицида, он в один прекрасный момент заглатывает рыболовный крючок, харкая кровью и буквально наматывая кишки на спиннинг. От смерти его спасает русалка. Потом она, в свою очередь, засовывает целую горсть крючков в свое интимное место и чуть не вырывает матку. В общем, скучать на просмотре не приходится, учитывая, что герои не только измываются над собой, но и с удовольствием "мочат" окружающих. Когда на след преступников выходит полиция, женщина снимает мотор с лодки и устанавливает его на плот. Он уносит пару в открытое море, которое только казалось озером. Во всем этом, несомненно, есть не только эпатаж, но и определенная философия, и очевидная острая культурная реакция на традиционные табу -- социальные, политические, религиозные -- корейской культуры. Поначалу успех корейских фильмов был преимущественно фестивальным. На коммерческие экраны если они и попадали, то в виде экзотических курьезов. Ту же "Ложь" выпустили в Москве безо всякой рекламы и разрешили показывать только на ночных сеансах во Дворце Молодежи. Для нормальной публики раскосые глаза, странные гортанные звуки и столь же странные телесные совокупления азиатов никак не катили. Лед недоверия растопил боевик "Шири" -- и не только в России. Фильм режиссера Дже Гю Кана сначала потопил "Титаник" в национальном прокате, потом пошел по всей Японии, потом завоевал остальной мир. Отдел северокорейских спецслужб (государство в государстве, вышедшее из-под контроля политиков) пытается сорвать мирный процесс. Диверсанты-спецназовцы закладывают бомбу на стадионе, где идет футбольный матч и братаются лидеры двух Корей. Возникает соблазн объяснить успех фильмы спекулятивностью темы. Но скорее справедлив обратный ход рассуждений. Именно потому, что нация стремится к объединению и находится на пассионарном подъеме, у нее получается кино, полное бешеной энергии, легкое, свободное, плюющее на политкорректность и правила хорошего вкуса. Это настоящий крутой боевик, снятый по всем законам жанра с применением высоких технологий, плюс еще что-то незаконное: чувство трагической раздвоенности человека и нации. Незадолго до объединения Германии Вим Вендерс снял фильм "Небо над Берлином" с гениальной придумкой: ангелами, способными беспрепятственно порхать на Стеной. Корейцы придумали свою метафору: шири -- это пресноводная рыбка, которая водится только в Корее, зато способна плыть против течения и пересекать границу враждующих стран. Шири -- это "прекрасная невеста" северных и южных мужчин, и это же кодовое слово диверсионных спецслужб, засылающих в стан врага идеальную женщину-снайпера. Хотя, как говорят корейцы, их ситуация трагичнее германской: немцы хотя и были разделены, но друг против друга не воевали и гражданской войны не пережили. И еще одна картина на тему объединения, побивающая нынче кассовые рекорды -- "Объединенная зона безопасности" режиссера Парк Чан-Вука. Кстати, не случайно впервые за границей она была показана в Берлине -- городе, пережившем трагедию раздела. Рассказ о том, как пограничники Северной и Южной Кореи, не спрашивая ни у кого разрешения, подружились и стали встречаться под покровом ночи, проводя время в застольных беседах и мальчишеских играх. Идиллии пришел конец, когда появился северно-корейский командир, и "друзья" были вынуждены перестрелять друг друга. Впрочем, на его месте мог бы оказаться и фантаик-антикоммунист с Юга. Фильм отличается удивительной деликатностью в распределении симпатий и антипатий; благодаря ему, ощущаешь реальную психологическую сложность ситуации. И получаешь ответ на вопрос: как это -- почти каждый южный кореец мечтает о воссодинении с тоталитарным государством? Чувство общности здесь скорее напоминает семейные узы: они могут слабеть и рваться во времена гражданских войн, но все же в какой-то момент зов родной крови оказывается решающим. Корейская публика устраивает этому фильму овацию каждый раз в одной и той же сцене: когда камера пересекает демаркационную линию с Севера на Юг -- так назыаемый "мост, откуда не возвращаются". И хотя за время съемок и монтажа картины в политической ситуации двух стран многое переменилось, кинематограф опередил эти события, разыграв их как бы в подсознании нации. Если поставивший "Шири" Дже Гю Кан -- лидер национального мейнстрима, то его коллега Ли Мьюн-Се -- самый отвязанный корейский стилист. Его фильм "Спрятаться негде" убедительно доказывает это. Как будто бы тупой сюжет про охоту детективов за наркобароном превращается в густой замес насилия и эстетства, ломающихся о водопроводные трубы костей и кружащихся в вихре дождя листьев. "А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб?" -- кажется, Маяковский писал о фильме "Спрятаться негде". И этот фильм дает толчок таящейся где-то мысли о том, какая все же это хитрая штука -- национальная идея. Бедная Северная и богатая Южная -- обе Кореи через призму кинематографа видятся родными сестрами. Нравы северокорейского спецназа, где снайперши тренируются на живых телах ("Шири") зеркально отражают людоедские манеры южнокорейской полиции ("Спрятаться негде"). Столь же условна грань между преступниками и стражами порядка. Свора тоскующих по своим семьям, задолбанных бессонной работой детективов набрасывается на доставленного в участок мелкого барыгу и метелит его до потери пульса. После чего садятся вместе есть лапшу, полисмен спрашивает задержанного: "Ну как, вкусно? Давай, это, раскалывайся. Помоги нам выйти на главного злодея. Все-таки в одной стране живем, общее дело делаем". АНДРЕЙ ПЛАХОВ От корейцев уже негде спрятаться На московские экраны вышли два остросюжетных фильма из Южной Кореи -- "Спрятаться негде" (Nowhere to Hide) и "Шири" (Shiri) -- под общим слоганом "Неизвестная киноимперия наносит двойной удар". Один удар направлен большей частью на киноманов и эстетов, другой -- на пожирателей боевиков. Испытав на себе "двойной удар" корейства, лично я немедленно включил свой компьютер и создал в директории "countries" новый файл -- "korea". До последнего времени без него можно было запросто обходиться. Корейские фильмы лишь время от времени становились фестивальными сенсациями. Дважды они произвели скандал в Венеции своим диким брутальным садомазохизмом: сначала "Ложь" (Lies), потом -- "Остров" (The Isle). Но на наши экраны если и попадали, то в виде экзотических курьезов. Ту же "Ложь" выпустили безо всякой рекламы и разрешили показывать только на ночных сеансах во Дворце Молодежи. Для "нормальной" публики раскосые глаза, странные гортанные звуки и столь же странные телесные совокупления азиатов никак не "катили". Простой народ знает, что action должен быть американский, а l'amour в крайнем случае французский; никакой Корее -- южной ли, северной -- в разделе территорий места нет. Между тем "Шири" успешно доказывает обратное. Сначала этот фильм потопил "Титаник" (Titanic) в национальном прокате, потом пошел по всей Японии, потом завоевал остальной мир. Отчасти успех можно объяснить спекулятивностью темы. Отдел северокорейских спецслужб (нечто вроде чегеваровской "герильи"), пытаясь сорвать мирный процесс, закладывает бомбу на стадионе, где идет футбольный матч и братаются лидеры двух Корей. Но скорее справедлив обратный ход рассуждений. Именно потому, что нация стремится к объединению и находится на пассионарном подъеме, у нее получается кино, полное бешеной энергии, легкое, свободное, плюющее на политкорректность и правила хорошего вкуса. Это настоящий крутой боевик, снятый по всем законам жанра с применением высоких технологий, плюс еще что-то незаконное: чувство трагической раздвоенности человека и нации. Незадолго до объединения Германии Вим Вендерс (Wim Wenders) снял фильм "Небо над Берлином" (Der himmel uber Berlin) с гениальной придумкой: ангелами, способными беспрепятственно порхать на Стеной. Корейцы придумали свою метафору: шири -- это пресноводная рыбка, которая водится только в Корее, зато способна плыть против течения и пересекать границу враждующих стран. Шири -- это "прекрасная невеста" северных и южных мужчин, и это же кодовое слово диверсионных спецслужб, засылающих в стан врага идеальную женщину-снайпера. И все же появилась картина, у которой в конкурсе есть несомненно хорошие шансы. Это корейская "Объединенная зона безопасности" (Joined Security Area) режиссера Парк Чан-Вука. Рассказ о том, как пограничники Северной и Южной Кореи, не спрашивая ни у кого разрешения, подружились и стали встречаться под покровом ночи, проводя время в застольных беседах и мальчишеских играх. Идиллии пришел конец, когда появился северно-корейский командир, и "друзья" были вынуждены перестрелять друг друга. Не только актуальность темы, но и нестандартность ситуации, разыгранной с драматизмом и юмором -- все это делает фильм живым и резко отличает его от дорогостоящей типовой продукции "под Голливуд". Недаром "Объединенная зана безопасности" у себя на родине побила кассовые рекорды за всю историю национального кино. Корейская публика устраивает этому фильму овацию каждый раз в одной и той же сцене: когда камера пересекает демаркационную линию с Севера на Юг -- так назыаемый "мост, откуда не возвращаются". И хотя за время съемок и монтажа картины в политической ситуации двух стран многое переменилось, кинематограф опередил эти события, разыграв их как бы в подсознании нации. Если поставивший "Шири" Дже Гю Кан (Je Giu Kan) -- явный лидер национального мейнстрима, то его коллега Ли Мьюн-Се (Lee Miun-Se) -- самый отвязанный корейский стилист. Несколько лет назад в конкурсе Сочинского фестиваля показали его "Первую любовь" (First Love) -- первый на наших экранах опыт восточной постмодернистской лирики. "Спрятаться негде" -- это как будто бы тупой сюжет про охоту детективов за наркобароном снят по заказу MTV Тарковским и смонтирован Эйзенштейном. Такого густого замеса насилия и эстетства, ломающихся о водопроводные трубы костей и кружащихся в вихре дождя листьев мы еще не видели на экране. "А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб?" -- кажется, Маяковский писал о фильме "Спрятаться негде". Вместе две корейских картины не только производят мощное кинематографическое впечатление, но и дают толчок таящейся где-то в подсознании мысли о том, какая все же это хитрая штука -- национальная идея. Может, Россию следовало бы разделить пополам, или натрое (как некогда Польшу), чтобы она наконец возникла. Бедная Северная и богатая Южная -- обе Кореи через призму кинематографа видятся родными сестрами. Нравы северокорейского спецназа, где снайперши тренируются на живых телах ("Шири") зеркально отражают людоедские манеры южнокорейской полиции ("Спрятаться негде"). Столь же условна грань между преступниками и стражами порядка. Свора тоскующих по своим семьям, задолбанных бессонной работой детективов набрасывается на доставленного в участок мелкого барыгу и метелит его до потери пульса. После чего садятся вместе есть лапшу, полисмен спрашивает задержанного: "Ну как, вкусно? Давай, это, раскалывайся. Помоги нам выйти на главного злодея. Все-таки в одной стране живем, общее дело делаем". АНДРЕЙ ПЛАХОВ « Назад